СИЛА
УМА

Трансформации подвергается глобальная система образования. Мощное развитие получают образовательные онлайн-платформы. Наравне с образованием важную роль начинают играть эрудиция и коммуникативные способности человека, которые подразумевают и начитанность, и обладание знаниями из самых разных областей, и поставленную речь, и готовность к постоянному самообразованию. Времена, когда людям достаточно было пройти стандартный и привычный путь детсад — школа — вуз и считать себя состоявшимся профессионалом до пенсии, канули в Лету. Поэтому, скорее всего, изменения в нашей закостенелой и консервативной традиционной системе образования будут проходить болезненно. Но они крайне необходимы. Герои номера уже начали эту сферу менять и рассказывают, каково это.
«Кто-то предпочитает построить дачу,
а кто-то инвестирует в будущее детей»
Владелица частного детского сада
о клиентах и бизнесе


Управлять частным детским садом так же непросто, как и пятизвездочным отелем. Так считает Илона Геращенко, чей образовательный клуб Global Child пережил кризисы 2011 и 2015 года и в прошлом году прирос площадями. В интервью PRO Беларусбанк Илона рассказала, почему детский сад требует сервиса уровня хорошей гостиницы и как работать с персоналом, чтобы педагог не просто ходил на работу, а вкладывал душу в воспитание детей.

— В интервью Валентина Чекан говорила, что в ее проекте частной школы социальная составляющая на первом месте. Вы же говорите, что «у бизнеса должна быть четкая, измеримая цель, которая считается как в деньгах, так и в учебных результатах детей», а иначе это хобби. Скажите, какая цель у Global Child?

— Цель Global Child — развивать личностный потенциал детей. В нашем деле важно организовать работу так, чтобы сохранить ощущение детства и получить образовательный результат, за который платят родители.
При этом развитие клуба требует инвестиций. Так, год назад мы переехали в большее помещение и теперь объединяем два клуба в единый образовательный проект. Еще предстоит вложиться в ремонт, инвентарь, перестройку процессов.
Новый Global Child стал больше, поэтому финансовая цель этого года —
освоить инвестиции и выйти на самоокупаемость на новом этапе жизненного цикла.

— Вы говорите, что проект вырос. Какие направления приносили больше дохода, что вы решили их развивать?

— Доходность не ключевой критерий в формировании продуктовой линейки. В Global Child развилось два направления: дополнительные курсы и альтернатива детскому саду. Объединение помогает оптимизировать логистику для клиентов, у которых по 2—3 ребенка, а также решает вопрос взаимозаменяемости персонала.

Новое пространство позволило открыть третье направление. Мы зарегистрировали начальную школу и начали набор в первый класс. Родители давно просили создать такой комплекс, чтобы детям не приходилось адаптироваться к новым условиям после Global Child.

— Проект стартовал в 2010 году. В 2011-м в Беларуси начался кризис и даже те, у кого были деньги, начали экономить. Почему решили пойти на такой риск?

— Риски есть в любом проекте.

— Но в кризис вероятность прогореть выше.


— На момент старта проекта, в 2010 году, кризиса в Беларуси не было. А вот потребность в развитии образования уже была. Когда открывался Global Child, в Минске было 63 частных центра детского развития, а два года назад мы насчитали уже 400. Рынок изменился за эти годы: с одной стороны, игроков стало больше, с другой — сильные профессиональные игроки продолжают
занимать нишу и укрупняться.

Сфера детского образования требует недетского управления. Она похожа на гостиничный бизнес:
можно аккуратно застелить постель, встретить в аэропорту, но невкусно накормить в ресторане и в итоге получить негативный отзыв, потерять клиента
В образовании как в сфере услуг ситуация похожая: каждую минуту у клиента заново складывается впечатление о нас, а мы каждую минуту формируем это впечатление. И при этом работаем не только для ребенка, но и для родителей, каждый из них должен остаться доволен, к каждому важно найти подход. За восемь лет мы очень многому научились и продолжаем учиться.

— Все-таки в 2011 году Global Child еще мало кто знал. Люди с деньгами настороженно относятся к новому, тем более если это касается воспитания детей. Как в кризис собирали первых клиентов?

— Не соглашусь, люди как раз любят новое. Я начала создавать Global Child, когда мы с дочерью вернулись из Дубая, где Милаша посещала детский сад современного формата. В создании концепции Global Child использовали зарубежный опыт. А так как подобных проектов в нашей стране тогда не было, детский клуб сразу привлек внимание.

Первое время я все это делала сама: складывала папочки для документов и объясняла сотрудникам, что загнутые папки клиенту не подаем. Такое же отношение к детям. На прогулках воспитатели общаются с ребятами на английском языке, во время приема пищи играет классическая музыка, в отношении другу к другу мы вежливы, в обсуждении проекта слышим мнение каждого. Это среда, в которой формируется юная личность.

— В Беларуси в сравнении с западными странами, да и с Россией, бизнес-среда только развивается. Соответственно, прослойка людей, которые могут себе позволить частный детский сад, небольшая. Согласны ли вы с тем, что эта аудитория быстро исчерпаема?

— Очевидно, что семей с доходом выше среднего меньше. И так же очевидно, что эти семьи привыкли к определенному уровню жизни и имеют высокие требования к тому, что покупают и чем пользуются. Наши родители — это в основном топ-менеджеры компаний и владельцы бизнесов, то есть люди, которые понимают, что образование детей — это инвестиции в будущее.
При этом мы всегда слышим клиента и стараемся идти навстречу. Например, в кризис 2011 года была ситуация, когда семье приходилось переводить ребенка на сокращенную программу. Но это потеря темпа, поэтому мы предложили закончить учебный год по той же программе, но по цене сокращенной.
Приходят и семьи, где четверо детей. Очевидно, что дать образование всем детям — серьезная финансовая нагрузка. В таких случаях работает система скидок и специальных условий. Был случай, когда одаренный ребенок учился в нашем клубе бесплатно.

— Вы согласны с тем, что государственные сады уступают частным в вопросах сервиса? Если так, значит ли это, что там не умеют работать с требовательными клиентами?


— Государственная система — это большая машина с четко установленными правилами, и в этом ее сила. Те, кто хотят развивать ребенка по такому стандарту, выбирают ее. Частное образование более гибкое, более индивидуальное. Родители, которые хотят влиять на воспитание ребенка, быть ближе к происходящему в детском саду или центре, предпочтут частное учреждение.

Частный детский сад должен не только соответствовать законным требованиям, но еще иметь и вишенку на торте в виде высокого качества образования, большего внимания к особенностям детей, быть инновационным. И быть готовым к высоким требованиям родителей.

— В государственном детском саду предлагают зарплаты ниже, чем в частном. Наверняка профессионалы там не будут задерживаться.

— Разбежка в зарплатах государственных и частных образовательных учреждений существует. Образование — сфера услуг, и ее финансовая модель основана на работе персонала. Если у вас учатся 100 детей и пришли еще 100, то вы не сможете с тем же персоналом обучать двести детей. Придется удвоить штат. Более того, ценность частного образования в том числе в малом составе групп.

Но ценность работы в частном заведении для сотрудников не только и не столько в увеличении дохода — хотя и этот фактор все-таки присутствует, — сколько в возможности реализовать себя. Здесь небольшие группы, поэтому больше шансов добиться высоких результатов в учебе, чем в группах по 20—30 человек.
Например, один педагог рассказывала, как на прошлом месте работы заведующий отчитывала ее за то, что дети не работают за столами. и это малыши, для которых движение — жизнь в прямом смысле слова. Педагог не имела возможности использовать ничего нового на занятиях. Ее задача была лишь в том, чтобы исполнять программу. Хотя активность ребенка и максимальное использование пространства аудиторий — обязательное правило. И вот это уже про суть: кого мы воспитываем? Исполнителя, который с детства привыкает слушаться других и не слышать себя?

Настоящий педагог — человек творческий, креативный. Для реализации своего педагогического таланта ему нужно пространство, среда и положительное
эмоциональное состояние, ведь оно напрямую влияет на ребенка.

В нашем клубе разработаны корпоративные стандарты, проводится обучение и ежегодная аттестация персонала. При этом мы внимательны к пожеланиям сотрудников по графику работы и программам, на которых они предпочитают работать. Офисные сотрудники могут брать «удаленку» либо выходной в случае свадьбы брата или болезни бабушки. В ответ мы получаем такое же отношение: решение срочных вопросов в любое время суток, готовность выйти в нерабочее время.

— Поговорим о привлечении клиентов. Главный канал — рекомендации знакомых или используете дополнительные ресурсы?

— Рекомендации важны, многие клиенты приводят вторых и третьих детей, советуют нас друзьям, коллегам. Конечно, это не единственный канал, наш масштаб требует привлечения маркетинговых инструментов. Выбор целевой аудитории, позиционирование, отстройка от конкурентов, каналы продвижения — маркетинговый блок является важным дополнением к
потоку рекомендаций.

— Владелица телеканала «Дождь» Наталья Синдеева не раз говорила, что хороший продукт сам себя продает, без маркетологов. Но в ситуации, когда на рынке 400 игроков, клиенту легко запутаться, поэтому грамотная кампания может помочь его заполучить. Вам какой из этих тезисов ближе?

— Верна и та и другая мысль. В эпоху информационного шума затеряться легко. Хотя здесь многое зависит от объемов. Если владельца устраивает
детский сад на дому с 12 детьми, то PR не нужен, потому что и без него будет очередь на три года вперед. А вот если мы обучаем 300—500 человек, то без грамотной маркетинговой стратегии не обойтись.

Образовательные продукты требуют не просто информирования, а просвещения родителей. Если выложить в Instagram фото красивого маникюра, то можно сразу получить клиента в салон красоты. В этом бизнесе работа сама себя продает. А как это сделать в образовании?

В начале прошлого века Генри Форд говорил: «Если бы я спросил людей, чего они хотят, они бы попросили более быструю лошадь». Изобретатели создают продукт, а рынок не знает, что хочет. Образование продает результат, который будет виден не через день или два, а через годы. Поэтому грамотный диалог с родителями сегодня критически важен, в это и вкладываем ресурсы и силы.

— А знают ли родители, чего они хотят? Спроси человека в 2010 году, чего ему не хватает в iPhone, вряд ли бы кто-то сказал, что сканера отпечатка пальца.

— Согласна. Однако в отличие от iPhone каждый родитель хочет сделать своего ребенка счастливым и успешным. В обществе есть коллективное представление об успехе, а вот счастье ребенка каждый представляет сам.Наша задача предугадать эту потребность и изобретать свой «сканер» каждый день для каждого ребенка.

— У вас есть планы открыть частную начальную школу. Не станет ли помехой обязательная стандартная программа Минобра? Почему не планируете работать со старшими классами?


— В свое время мы пробовали работать с детьми постарше, но поняли, что это не наш сегмент. А начальная школа — это то направление, с которым мы умеем работать.

Государственная программа начальной школы учитывает возрастные особенности: у детей один учитель, несколько уроков в день и небольшие домашние задания. В отличие от старшей школы есть возможность обогатить программу дополнительными курсами, не перегружая ребенка. В нашем случае это погружение в англо-язычную среду. Мы сторонники интегративного подхода, когда ребенок изучает тему, а не предмет по 45 минут. Так, например, на английском дети учатся писать слово Лондон, узнавая при этом о местоположении и истории города. Дети могут нарисовать Лондон, посчитать расстояние от Минска и так далее. Урок для ребенка превращается не в вырванный из реальности предмет, а в логичную, интересную, законченную тему. Что не отменяет требований программы Минобра.

— В интервью вы говорили, что «миссия Global Child Group — формирование современной культуры управления образовательным бизнесом». Вы консультируете другие компании или продаете франшизу?


— Мы сотрудничали с российскими заказчиками как консультанты и продаем франшизу.

— Сегодня к образованию другое отношение: если раньше важным считали только его наличие, то теперь на первый план выходит качество.

— За последний год альтернативное образование в Беларуси шагнуло вперед. Мы включаемся в международный контекст: приезжают учителя-новаторы, директора зарубежных школ, зарубежные педагоги.

Экономисты рассчитали эффективность инвестиций в дошкольное, школьное и университетское образование. Цифры говорят, что вложенные в детство средства окупаются в разы быстрее. Раннее развитие стало бумом, но родителям все тяжелее сделать грамотный выбор, приходится либо детально изучать тему, либо руководствоваться интуицией и детским «нравится — не нравится». Привлечь ребенка, развлечь его очень просто, а вот развивать его личность, не лишая детства и при этом дав ему серьезный образовательный фундамент для будущей жизни, — это задача профессионалов.

Я уверена, что в достойное образование детей может вложиться каждый. Это всегда вопрос приоритетов: кто-то предпочитает построить дачу, а кто-то инвестирует в будущее детей.
«Образовательные проекты хороши тем, что у них нет другого дедлайна, кроме 1 сентября»
Год обучения в частной школе в Великобритании стоит от $13 до 32 тыс. Из более чем 600 тыс. учеников 23,3 тыс. — дети иностранцев. Валентина Чекан совместно с бизнес-партнером решила открыть в Минске первую
STEAM-школу, чтобы создать в стране альтернативу государственным гимназиям.
— С чего пришла идея создания частной школы? Как вы считаете, достаточно ли в Беларуси людей, которые могут платить $400 в месяц за обучение?

— Это разные вопросы. Со стороны организаторов обучения это одна история, а со стороны родителей — другая. До определенного времени образование всегда было условно частным. Государственные школы и гимназии в истории человечества не самая распространенная вещь. Школу всегда кто-то создавал, и образование было делом частного лица. Государственные школы появились в конце XVIII — начале XIX века. Даже сейчас за каждой государственной школой стоит конкретное лицо. Во-первых, мы нередко слышим, мол, сменился директор и все посыпалось. Во-вторых, когда ведем ребенка в первый класс, выбираем
не столько школу, сколько конкретного наставника.

Создание частных школ — это вопрос альтернативы. В Беларуси немного частных учреждений образования. На мой взгляд, их должно становиться больше, потому что мир стал шире, люди видят больше, цели, жизненные планы стали разнообразнее. А любое разнообразие улучшает ситуацию. Как и любая конкуренция делает конечный продукт лучше.

Понятно, что идея лежала на поверхности, а не снизошла. У команды уже был опыт в дополнительном STEAM-образовании (Валентина Чекан совместно с Сергеем Дивиным запустила IT-академию для девочек — прим. ред.). Базовое STEAM-образование есть в Западной Европе, США, но не в Беларуси. Наши частные школы не имеют профиля, а значит, занимаются примерно тем же, чем и государственные. А ребенку нужны естественнонаучные, математические, инженерные знания. К сожалению, в обычной общеобразовательной школе или гимназии получить эти знания сложно.

По поводу стоимости обучения: свою задачу мы видели в том, чтобы максимально уменьшить цену. И если сравнивать нашу стоимость с аналогичными проектами в Минске, то мы видим, что нам это удалось. 792 рубля в месяц пока никто не смог предложить. Мы не делаем нашу школу массовой, поэтому рассчитываем, что найдем родителей, имеющих возможность платить такую цену.

— Наверняка Минобр четко прописывает программы, которым частные школы должны следовать, поэтому и не получается открыть профильное заведение. Интересно, а как вы планируете обойти это препятствие?

— Это процесс не одного года. Пока работаем по совмещению тематического плана министерства образования. Он неплохой. Поэтому если
берем хорошую методику и приемы обучения, то этот план мы не сокращаем по темам, а излогаем за 40—60% учебного времени. Нам важно больше времени посвятить интегрированному обучению, исследовательским проектам, математике и английскому.

— Ядром останутся темы Минобра, которые ученики изучат быстрее. А за счет высвободившегося времени дополните программу?

— Да, мы дополним ее занятиями по навыкам для жизни, будет больше занятий по английскому и STEAM-предметам. И это нам дает возможность не оставлять ребенка на вторую половину дня. Мне как маме не очень нравится, когда дети находятся в школе до семи вечера. Важно, чтобы первая половина дня была учебной, а дальше ребенок находился в семье, поэтому мы организовываем занятия до двух часов.

— Вы, наверное, общаетесь с работниками Министерства. На ваш взгляд, чиновники знают о проблемах в школьном образовании?

— Понимают ли, что происходит с государственным образованием? Думаю, да. Могут ли с этим что-то сделать? В какой-то степени могут. Хотят ли? Наверное, тоже в какой-то степени. Я очень надеюсь, что так, как было с декретом про предпринимательство, ПВТ, будет и с декретом про новое образование. Потому что нельзя принимать декрет о развитии IT и не закладывать образовательный фундамент для него. Я уверена, что вопрос кадрового обеспечения экономических желаний стоит очень остро на самом высоком уровне.
Если мы ничего не делаем со школьным образованием, то упираемся в ряд проблем: кто будет работать на прекрасных высокотехнологичных предприятиях, кто будет заниматься экономикой и предпринимательством?
Меня может не устраивать скорость принятия решений, количество проходных баллов в педуниверситете. но все, что я могу сделать, это школа, которую понимаю. Это мой вклад в развитие страны.

— Министерство дает вам возможность реализовать планы?


— Теоретически любая организация может пройти аккредитацию, но мы не можем аккредитовать собственную программу. Я могу организовать учебный процесс по планам государственного образца. Но тогда в чем будет преимущество школы? Ради бизнеса? Получится, что я даю государственную программу и беру за это деньги. Это странно. Я очень надеюсь, что Министерство образования видит необходимость альтернативы. Обновлять программы и методики нужно везде. Ведь в обычных школах учатся наши с вами соседи, люди, с которыми мы ездим в транспорте. Это дети, которые очень скоро будут с нами работать бок о бок. И учить их надо, чтобы они потом могли встраиваться в жизнь.

— На каком этапе сейчас находится решение вопроса с утверждением программы?


— На этапе отложенного старта, потому что еще прорабатываем программу. Мы имеем право оказывать образовательные услуги, но не можем выдавать аттестаты гособразца. При этом мы сможем в конце обучения выдавать
табель с оценками, который по установленным процедурам может быть верифицирован в государственной системе образования, и учащийся при желании сможет продолжать обучение в государственной школе. К тому
времени, как будем набирать девятый класс, решим вопрос с аккредитацией.

— Можете назвать три пункта, с которыми вы не согласны в работе государственных школ? И как вы эти вопросы планируете решать?

— Первый момент — отсутствие практикоориентированного обучения. Дети не понимают, как применять знания в жизни. Когда старшеклассникам задаешь во-
прос: «Почему ветер охлаждает предметы?» — они не могут ответить. Дети на химии, физике, биологии ничего не делают руками, не проводят опыты, не понимают важности эмпирических исследований. Очень важно в средней школе
показать связь знаний с реальной жизнью. Можно считать абстрактные проценты, а можно учить ребенка финансовой грамотности.

Второе — отсутствие коллаборации педагогов. Если наставники делают все вместе, школа начинает жить как единый организм. Ребенок, попадая туда, понимает, что всем не все равно. Нужно убирать нездоровую конкуренцию,
противопоставление важных и неважных предметов. Нужно искать интеграцию между предметами, но прежде всего — интеграцию между учителями. Наставники должны работать плечо к плечу, потому что подготовка детей — это
общее занятие и общий результат.

Третье — это возможность делать по-другому. Возможность проводить уроки лежа, на улице, с пробирками, рулетками. У таких занятий есть одна цель — не убить любознательность. Чтобы ребенок не боялся давать неправильные ответы, чтобы поисковая деятельность не замирала. Чтобы ему было вкусно узнавать. Для этого нужно разнообразие средств и методов. Нельзя все время сидеть по шесть часов в день и потом хотеть что-то знать.

— Российский миллиардер Вадим Мошкович к концу этого года планирует открыть частную школу. В интервью Forbes он рассказывал, что самым сложным в запуске проекта было обучение учителей. Как вы собираете команду наставников и готовите ли их для работы в частной школе?

— Я думала, что с поиском будет сложнее, но оказалось, что есть немало исследователей с педагогическим образованием, которые хотят работать в проекте. Они соскучились по хорошим коллективам и по возможности делать что-то другое в образовании, реализовывать классные образовательные программы.

— Это бывшие коллеги, знакомые?

— Мы собирали рекомендации через знакомых и соцсети. Я даже опросила
девочек, которые ходят в IT-академию. Этот способ был наименее продуктивным, потому что детям редко везет на хороших учителей.

По рекомендациям коллег мы пригласили преподавателя из БГУ, кандидата наук по химии и биологии, исследователя по общей физике и математике. Все эти люди с научной практикой и педагогическим опытом. Дети очень ценят мастеров своего дела. Они гораздо лучше учатся у тех, кто
зажжен своим делом.

— Для вас школа — это скорее социальный проект, чем бизнес?

— Для меня социальная составляющая важнее. Мы делаем цену на 30—40% ниже в сравнении с другими и хотим, чтобы частное образование
стало доступнее.

Недавно Виктор Прокопеня на форуме говорил про immortal project — бессмертные проекты. Это проекты, которые делают тебя значимым и будут с тобой ассоциироваться. Для нас это школа. Мы точно не делаем это
ради денег, ведь каждый участник команды — успешный человек.

Мы очень хотим получить международную аккредитацию, чтобы в Беларуси была международная школа. Такая, после которой для детей открывался бы мир.
— Вы готовите абитуриентов для зарубежных университетов?

— По итогам обучения в нашей школе уровень подготовки учеников будет позволять им поступить и в зарубежный, и в белорусский университет.

У детей должна быть возможность получать разное образование. Если ребенок посчитает, что для него хорош белорусский вуз — это его выбор. Сейчас важнее не проложить образовательную траекторию за него, а дать технологию критического мышления, разумного понимания своих целей и задач, заложить в нем основы социальной ответственности.

— На сайте школы указано, что «в программу будут включены занятия по дизайну, программированию. Особое внимание — углубленному изучению математики». Связано ли это с IT-бумом, который переживает наша страна и с высокими зарплатами программистов?

— Фокус сделан не только на математику, а на STEAM — это комплекс из науки, технологий, инженерных навыков, искусства и понимания того, как оно встроено во все вышесказанное. Математика здесь скорее связующая фундаментальная дисциплина.

Есть прогноз, что в 2021 году 40% IT-кадров будут нетехнические специалисты. Уже сегодня успешные стартапы набирают в команды физиков, медиков, биологов, химиков. С другой стороны, любой продукт нужно визуализировать. Здесь подключаются дизайнеры, художники, музыканты, для которых IT — это инструментарий. Для нас важны навыки 4С, потому что без этих soft skills мы растим человека, который не знает, почему он человек, который не понимает, в чем противопоставление технологий и человечества.

— А что такое 4С?


— Это важнейшие навыки: Communication (коммуникации), Сollaboration (командная работа), Critical thinking (критическое мышление), Creativity (креативность). Эти навыки делают человека человеком, их нельзя автоматизировать. Они позволяют чувствовать взаимосвязь с другими людьми, понимать социальную ответственность, думать не по заданному алгоритму. Техническая грамотность не делает нас людьми. Людьми нас делает страсть к познанию и умение взаимодействовать с другими.

— Человек, обладая всем этим, найдет применение в нашей жизни?


— Я вижу, как изменились мы, родители, и поэтому предлагаем детям новое. Мы ходим с ними в кафе, возим за границу, хотя нас так не воспитывали. Мы делаем для них что-то другое и, пока они учатся, будем продолжать менять для них мир. Мы учимся сортировать мусор, сажаем деревья, разрабатываем беспилотные автомобили. Поэтому я не боюсь, что они не встроятся в наш мир.
— Допустим, родители решают перевести ребенка из обычной школы в частную. С одной стороны, ребенок может почувствовать на себе дополнительную ответственность за те же оценки. С другой, он понимает, что обладает каким-то привилегированным статусом. Видите ли вы в этом проблему и если да, то как планируете ее решать?

— Если взрослые это не транслируют, ребенку все равно. У него есть детство и друзья. Материальные сравнения появляются, когда взрослый показывает, что это важно. Этот момент нужно изъять из коммуникации с ребенком и точно не навешивать чувство вины, мол, мы же за тебя столько платим, а ты двойку принес. Учить ребенка в частной школе было вашим взрослым решением.

Если вы зайдете в любую европейскую или американскую частную школу, вы не услышите разговоров про деньги. Есть контракт родителей с заведением. Задача
наставника — показывать лучшие стороны человечества и воспитывать в лучших традициях, принимая других, обладая способностью посмотреть на человека с разных сторон, не навешивая ярлыков и стереотипов; не кичиться чужими достижениями, а думать про свои.

— Но ведь по ТВ ребенок видит, что в частных школах учатся дети обеспеченных родителей. Да и родители могут давить, что столько денег платят, а результата нет.


— Здесь важна прогрессивная оценка. Если ребенок в начале года делал 70 ошибок в диктанте, а в конце года 10, то по официальной шкале это все равно двойка. Будет ли она мотивировать ученика? Нет. Родители, кроме фиксированной оценки, должны получать развернутый отчет. Например, Слава стал делать на 30% меньше ошибок, степень его произвольного внимания выросла и т.д. В системе международного бакалавриата каждый родитель получает про ребенка отчет на десяток страниц о развитии навыков. В таком случае родители понимают, куда движется ребенок, а числовая оценка не имеет такого значения, как прогресс. Чем подробнее родители получают информацию, тем меньше у них тревоги.

Если говорить про финансовую составляющую, то она есть и в государственной школе. Только в частной родители понимают, на что идет их оплата: за труд учителя, помещение, материалы, пробирки и т.д.

— Имеете в виду сборы на ремонт, подарки в государственных школах?

— В том числе и налоги. Мы почему-то забываем, что у нас нет бесплатного образования. Мы с вами делаем различного рода отчислений более чем 35%.

Можно сделать прозрачной систему в государственных школах, как в Австралии: в конце года гражданам приходит счет, где написано, сколько из налогов потрачено на асфальт возле дома, на медицинский кабинет, на содержание муниципальной школы. Правительство отчитывается перед налогоплательщиками, куда потрачены деньги.
— Сколько человек уже записались в пятый класс?

— Мы уже собрали один класс из двух — подано более 15 заявок. Есть несколько запросов из других городов. То есть вся семья переезжает в Минск ради школы. Одновременно растет степень ответственности перед родителями. За набор у меня опасений нет. Июнь не за горами — родители получат аттестат за четвертый класс и решения будут приниматься быстрее (интервью проходило в мае — прим. ред.).

— Для вас это скорее социальный проект, но не могу не поговорить про деньги. Сколько времени и средств понадобилось на запуск?

— С большего на подготовку ушел год. Сейчас с апреля по август мы должны сформировать окончательный список преподавателей, расписать учебные планы, наполнение аудиторий. Образовательные проекты хороши тем, что у них нет другого дедлайна, кроме 1 сентября. Этот срок нельзя перенести. Зато удобно, потому что всегда знаешь день, когда он стартует, а вся остальная жизнь расписывается под эти сроки.

Проект требует инвестиций на оборудование, ремонт помещений. Нужно еще определиться с питанием, но больше всего работы с педагогическим составом и учебными программами.

— Я так понимаю, что о финансовой части вы не хотите говорить?

— Я отвечаю за организацию учебного процесса и только в самых общих чертах могу сказать, на что будут тратиться деньги: на аренду помещения, на ремонт и оборудование. Могу лишь сказать, что в зависимости от выбранного помещения наш бизнес план включал затраты от $50 тыс. до

$90 тыс. Расходы понятны, но не определены до конца, потому что смета зависит от характеристик тех же компьютеров или, например, количества интерактивных досок.

Но финансы не определяют хорошую школу. Ее определяет качество учебных программ и люди, которые работают.
Сократ наверняка был хорошим учителем, но у него не было ничего
Он бродил по лугам и рассказывал ученикам, как устроен мир. Когда-то этого было достаточно, и это еще раз подтверждает важнейшую роль учителя.

— Насколько сейчас укомплектована команда?

— Всего нужно 9—12 человек. Из них восемь уже есть. Но я смотрю больше, чем беру на работу, поэтому мы продолжаем собирать рекомендации, чтобы был определенный конкурс.

Недавно мы беседовали с Никитой Моничем, искусствоведом, научным сотрудником Национального художественного музея. Он делает восхитительные лекции по истории искусства, театральные проекты и фестивали. Одно дело, если он за 1 час 20 минут расскажет про искусство, а другое — соберет школьный театр или организует поход в живой музей. Под таких людей можно подобрать особый вид работы.

Очень важно собрать коллектив вокруг школы. Возможно, этот человек не будет преподавать постоянно, но зато с ним можно будет сходить в лабораторию, где он работает, и посмотреть на профессию изнутри. Нужно подключать к школьной жизни родителей, которые также могут рассказать про профессии. Мы хотим сохранить детско-родительское сообщество, поэтому взрослые должны максимально присутствовать в жизни ребенка, пока он не вырастет.
«ЭТО ВЕСЕЛО, НО НЕПРОДУКТИВНО»
Павел Данейко о единомышленниках в команде и трендах в бизнес-образовании
История компании Honda — пример построения эффективной команды, когда Соитиро Хонда посвятил себя технологии производства, а Такэо Фудзисава — корпоративному управлению. Павел Данейко, гендиректор бизнес-школы ИПМ, считает, что с единомышленниками работать весело, но непродуктивно. В материале для PRO Беларусбанк он рассказал, чему стоит учиться современному предпринимателю и почему массовая продукция будет терять налет бренда и сохранять функциональность.
В Беларуси можно выделить два поколения предпринимателей: поколение 90-х и нулевых. Среди первой волны оказалось много младших научных сотрудников, офицеров, вышедших в отставку, врачей. Это люди с высшим образованием и хорошими профессиями, но которые оказались на нищенских зарпла-
тах либо вообще без них.

Формирование белорусского предпринимателя происходило в условиях, когда политическая и экономическая система не приветствовала эту деятельность. Наши бизнесмены выросли в условиях с «низкими стеклянными потолками», когда возможности для развития были ограничены. В 2002 году оборот компании в $3 млн гарантировал постоянное присутствие проверяющих органов. Но инфляция и отсутствие приватизации сыграли позитивную роль, потому что в отличие от России и Украины наши предприниматели не увлеклись реструктуризацией гос-компаний, а занялись созданием новых бизнесов.

С 1995 по 2005 год инфляция в стране составляла 40% ежегодно. Наличие мягкой денежной политики выступало как дотация экспортоориентированным компаниям со стороны государства. То есть наша продукция имела преимущества на российско-украинском рынке за счет того, что из-за инфляций и девальваций цена была ниже. Так появилась модель «почти европейское качество по почти китайской цене», которая обеспечила успех белорусской продукции на внешних рынках. Экспортоориентированные компании заложили стандарты развития белорусского бизнеса. А вот тем, кто работал на внутреннем рынке, не было так хорошо, потому что давление на них было еще больше.

Мы возникали как организация, которая должна была помочь государству проводить приватизацию, поэтому первыми клиентами были топ-менеджеры госкомпаний. Поскольку приватизации не предполагалось, мы переключились на частный сектор.

В какое-то время формировали смешанные группы, но это решение было непродуктивным: у студентов из государственных и частных компаний был разный опыт и понимание. Это провоцировало конфликтное и бессмысленное обсуждение.

Сейчас ситуация изменилась: пришла новая волна топ-менеджеров, а «красные директора» уходят в прошлое. Они были частью эпохи и выполняли исключительно требования государства. Новое поколение вписывается в требования не только властей, но и современного мира. Оно в состоянии вести диалог как с советским, так и нынешним поколением. Поэтому сегодня у нас учится немало топ-менеджеров госкомпаний. Это люди возраста 35+, динамичные, интересные, которые привносят в дискуссии любопытный вклад. Они с другой ценностной ориентацией, с другой конфигурацией жизни.

Многие, кто в 90-е шел в предпринимательство, потому что нечего было есть, заработав денег, ушли из научной или медицинской работы или ностальгируют по ней. С 20—30-летними ситуация другая: они идут в бизнес осознанно и знают, как будут развиваться дальше. Конечно, деньги также являются мотивом, как у художника или артиста, но главное — самореализация.
Иногда люди набирают в команду таких же, как они: это весело, но непродуктивно
Мы как бизнес-школа с конца 90-х ориентированы именно на предпринимателей, работающих на внешние рынки. В их обучении важно сформировать картину мира, которая позволит делать прогнозы развития ситуации. Для этого разработана квалификационная программа Executive MBA. Она предназначена для топ-менеджеров и владельцев компаний и раскрывает все стандарты ведения бизнеса, которые затем можно применить на практике.

Также существует программа только для владельцев бизнеса. Там очень мало теоретической части и много практической работы над развитием собственной модели. Современные программы для предпринимателей далеки от университетского стандарта с лекциями и домашними заданиями. Сегодня доступ к контенту не является проблемой. Это в 80-е годы нужно было идти в библиотеку, сидеть и читать книжки, создавать слайды. Сейчас в интернете найдешь все: Гарвард и Стэнфорд каждый год выкладывают все материалы по бизнес-дисциплинам. Поэтому на первый план выходит не наличие контента, а умение преподавателей и тех, кто создает программу, помочь усвоить материал и преобразовать знания в понимание. Нам недостаточно знать, где написано и кто автор. Мы должны это применить, а для этого нужно понимать, как это работает. Это первичная задача, поэтому в современном бизнес-образовании на первый план выходят три ключевые методики.

Первая — Blend-обучение, когда одновременно используются онлайн- и офлайн-занятия. Знания условно делятся на два вида: объективные, как, например, закон Ньютона, и личностные. Объективные знания верны всегда, в любое время суток и в любой стране. Есть личностное знание, когда вы для себя делаете открытие, и оно верно для вас здесь и сейчас. Если объективное знание легко транслировать, то свое решение не всегда до конца понятно самому. Задача бизнес-образования — научить людей принимать решения и создавать новые знания. В дистанционном формате это невозможно: нужна групповая динамика, поэтому данный формат в бизнес-обучении не прижился, а Blend-обучение вышло на первый план.

Второй тренд — использование бизнес-симуляции, когда моделируется среда, в которой бизнесмен учится генерировать и принимать личностные решения. Без долгого обучения дефинициям, определениям через практику вырабатывается понимание процессов, которым посвящена симуляция. Это позволяет сократить время усвоения материала и разрыв между знанием и пониманием.

Третий метод — это обучение действием. Он нацелен на то, чтобы новая информация моментально становилась основой для деятельности. В таком случае материал усваивается до 95%, тогда как эффективность лекции всего 5%. В отличие от симуляции, где используется абстрактная длинная история, а результат от принятия решения виден спустя время, в обучении действием итог получается сразу. В симуляции можно безопасно экспериментировать — в обучении действием от неправильно принятого решения будут реальные потери. Симуляция позволяет попробовать сумасшедшие решения, тогда как у action learning маневр ограничен.

В Бэбсон-колледже широко применяют данную методику: группе из восьми студентов выдают $4 тыс., и они должны заработать деньги. Если группа зарабатывает, то $4 тыс. возвращают заведению, а остальное делят между собой.

Ключевая задача для предпринимателя — понять, кто ты такой: либо генератор идей, либо целеустремленный, либо обладаешь коммуникационными качествами. Очень редко встречаются люди, которые умеют делать классно все. Нужно понять, что ты делаешь хорошо, а что плохо. Вторая задача — перестать мучиться по поводу недостатков и пытаться научиться делать то, что ты не любишь. Только зная себя, управленец может сформировать продуктивную команду. Например, я не люблю и не умею заниматься административной работой, поэтому мне рядом нужен жесткий администратор, который ставит рамки. Для предпринимателя важно понимать, как строить команды, которые позволяют ему стать эффективней. Иногда люди набирают в команду таких же, как они: это весело, но непродуктивно.
Предпринимательство — это формирование будущего, когда каждый день нужно генерировать новые решения
У нас преподаватели, начитавшись книжек, думают, что знают рецепт успеха
Университет дает инструменты, которые позволяют создать картину мира и находить возможности развития бизнеса. Дальше возникает вопрос: что такое обучение предпринимательству и достаточно ли высшего образования, чтобы стать успешным? Приведу пример: у меня нет таланта к рисованию, но был хороший учитель, который научил базовым вещам. Через обучение, даже не имея таланта, можно получить навыки. Но если ты родился Леонардо да Винчи и тебя поучат рисовать, то можно создавать шедевры. В такой концепции в Америке относятся к образованию на предпринимательских курсах.

Преподавание предпринимательства — это умение актуализировать мышление и стимулировать формирование личностного знания и понимание возможностей, поэтому подготовить преподавателей непросто. Они должны замолчать и помогать говорить другому, а у нас преподаватели, начитавшись книжек, думают, что знают рецепт успеха. Если бы это было так, то профессора менеджмента были бы миллиардерами. Они знают прошлое, а предпринимательство — это формирование будущего, когда каждый день нужно генерировать новые решения.

Преподаватель — это человек, который умеет донести знания. В Голландии работал тренер, который готовил чемпионов, но сам плохо плавал. В футболе далеко не все тренеры были суперзвездами, но их команды добивались успеха. В бизнес-образовании есть два источника преподавателей: PhD-программы и бывшие топ-менеджеры. В Беларуси аспирантура отвлечена от реальности, поэтому 80% преподавателей — предприниматели и управленцы.
Массовая продукция будет терять налет бренда и сохранять функциональность
Размер компании зависит от уровня трансакционных издержек в обществе: чем они выше, тем проще нанимать людей на работу на 8 часов, нежели заключать контракт. Поскольку у нас трансакционные издержки летят к нулю, то значительная часть людей работает на контрактах.

В прошлом году 35% занятых в США — это фрилансеры. Проектная занятость и развитие технологий позволяют создавать локальные производства. Чем дальше, тем больше люди будут индивидуализироваться. Это и сейчас видно: когда вы приходите на серьезную конференцию, людей в костюмах немного в сравнении с советскими и даже постсоветскими временами. Сейчас эта толпа яркая. Тренд на индивидуализацию жизни пойдет дальше. Когда-то Курцвейл писал, что в будущем люди отрастят себе крылья или рога. В то время это казалось шуткой, но в прошлом году в Европе встретил девушку с вживленными рогами.

В бизнесе есть понятие «длинный хвост». До возникновения интернета, который стал основой для снижения транзакционных издержек, успех продукта предполагал равномерное распределение. Сейчас ситуация изменилась. В Швеции есть интернет-журнал, посвященный женским ногам, с 10 тыс. платных подписчиков. Причем это не столько жители Швеции, сколько читатели со всего мира. Пример журнала описывает эффект, когда небольшие проекты охватывают целевую аудиторию по всему миру. Начинается процесс индивидуализации, поэтому это издание не станет массовым. Оно останется нишевым, но за счет возможности коммуницировать с целевыми группами во всем мире сможет зарабатывать.

В отчетности H&M за прошлый год зарегистрировано падение продаж в розничной торговле на 15% и рост продаж через интернет на 30%. У Zara такого падения нет. Если в H&M модели сменяются 4 раза в год, то у Zara — 17 раз. Как раз-таки Zara — это путь к индивидуализации за счет маленьких партий и частой смены ассортимента. Туда идут «тусануться», посмотреть на других и выделиться.

Массовая продукция будет терять налет бренда и сохранять функциональность. Белорусский разработчик в Милане уже сегодня создает программное обеспечение для модных брендов, которое помогает создавать одежду индивидуального покроя. С одной стороны, это удорожает производство, но стоят такие вещи в два раза дешевле в сравнении с ценой в магазине. Доля стоимости производства в дорогой одежде ничтожна. Основные затраты — это продвижение. Поэтому они создают прямые коммуникации. Наверняка в ближайшие десять лет нас ожидает революция в производстве одежды с использованием 3D-принтеров. Трудно сказать, как это будет выглядеть, но мы получим возможность конструировать собственную одежду.

Когда в Беларуси нашли сланцевую нефть, в России к этому отнеслись со скепсисом, потому что добыча барреля обходилась в $80—90 (в Саудовской Аравии добыча барреля обычной нефти стоит $0,9). Но за счет развития технологий стоимость добычи сланцевой нефти подешевела до $25—30.

Любая технология развивается по экспоненте. Расшифровка ДНК человека заняла 20 лет, а затем был рывок и дальнейшие изменения происходили быстрее. Так и с развитием технологий: накапливается опыт, и потом начинается ускоренное внедрение и формирование технологии.
Век учись
Зачем студенты создают образовательные проекты
Белорусское образование славится своей фундаментальностью, правда, практических навыков оно почти не дает, особенно это касается бизнеса. В вузах сегодня есть только отдельные элементы, способствующие появлению молодых предпринимателей, о системных решениях речи пока быть не может. Для того чтобы из вузов выходили более или менее подготовленные к работе бизнесмены, руководству приходится позволять студентам воплощать в жизнь свои идеи. Так было и с образовательным проектом Business Intelligence Club,
который с 2014 года устраивает встречи не только студентов, но и всех
желающих с топовыми белорусскими предпринимателями и лидерами мнений. О том, может ли некоммерческий проект перерасти в коммерческий, какие спикеры интересны аудитории, почему студенты считают, что в высшем образовании нет пользы, но все равно его получают, мы поговорили с одним из организаторов проекта Игорем Худницким.
Голод до бизнес-образования
Оксана Минина: Проект Business Intelligence Club вы запустили в 2014 году, будучи еще студентами. Где подсмотрели идею и зачем это было вообще нужно?

Игорь Худницкий: История такая. Когда учился в Институте бизнеса БГУ, у меня была возможность поехать по обмену в бизнес-школу Литвы. В общей сложности учеба длилась четыре месяца, и вот там я почувствовал огромную разницу в организации процесса обучения.

В этой бизнес-школе не было обязательных предметов, которые ты хочешь или не хочешь, но обязан учить и сдавать, их можно было выбирать из списка. Я сам, можно сказать, составил расписание занятий и почти жил в университете. Сразу стало понятно, как круто учиться без «обязаловки» и когда сами студенты организовывают какие-то «движи», дебат-клубы, политические, ораторские клубы — они сами заинтересованы в том, чтобы прокачать свои скилы и развиваться.

О.М.: Ты хочешь сказать, что в белорусском университете тебе этого не хватало?

И.Х.: Да. Я вернулся в Беларусь и сразу стал предлагать некоторым преподавателям около 20—30 минут выделять на парах для студенческих выступлений и дополнительных инициатив. Все сказали, что идея хорошая, но, когда дело дошло до согласования, сослались на обязательную программу и невозможность отступления от нее. Мы с одногруппником Александром Чернухой решили, что если нельзя на парах, то будем все организовывать в свободное время.

Начинали с того, что «прокачивались» в ораторском искусстве. Собирали людей, которым это интересно, записывали выступления на камеру, выкладывали видео в сеть и давали обратную связь друг другу. Был эдакий кружок по интересам. Это продлилось полгода.

На нашем факультете училось много детей предпринимателей, мы решили воспользоваться этим и через знакомых стали приглашать спикеров-бизнесменов. Первым был Денис Кондратович, он тогда развивал проект «MaeSens», потом пришел Александр Кнырович, его дочь училась на курс младше нас. Так, помимо организации основных вечеров, где учились сами, мы стали приглашать спикеров. Сейчас делаем программу в соответствии с пожеланиями слушателей и приглашаем лучших представителей белорусского рынка.

О.М.: Насколько я понимаю, БГУ вам разрешает организовывать встречи на своей территории и за аренду помещения денег не требует. А препоны по поводу
отдельных кандидатур спикеров были?

И.Х.: В БГУ поддерживают проект и понимают его ценность. Да, иногда приходят люди из университета и проверяют, чем мы там занимаемся, не распространяем ли какую-либо пропаганду. Самое интересное, что некоторые из этих проверяющих становятся нашими постоянными слушателями. Но звонка из деканата со словами «заменить спикера» никогда не поступало.

О.М.: Университет ты окончил, сейчас работаешь, но проект продолжает жить…

И.Х.: Понимаешь, для меня этот проект как некая отдушина при огромном желании привнести что-то новое и полезное в наше общество. И бросить, по крайней мере сейчас, его я не готов, да и не хочу. Почему?

Я прошел обучение в вузе и прекрасно понимаю, чего в этом обучении не хватает. Это раз. Во-вторых, есть большое желание делиться своими знаниями и помогать развиваться другим людям.

У меня спрашивали как-то: альтруистический ли это проект? Посмотрел этимологию слова: альтруизм — это делать что-то безвозмездно. Но это слово не вяжется с нашим проектом. Благодаря ему мы не только помогаем развиваться другим, но и сами развиваемся и знакомимся с интересными людьми. Люди хотят уметь хорошо говорить

О.М.: Ты сказал, что вы формируете программу для слушателей в соответствии с их пожеланиями. Какие у них пожелания и чего им не хватает?

И.Х.: Обычно на встрече у нас собираются от 30 до 80 человек, но, когда мы анонсировали встречу с Дмитрием Кохно, регистрацию пришлось закрывать за четыре дня. Тогда к нам пришли 180 человек. Люди хотят уметь хорошо говорить, чувствовать себя уверенно на публике.

О.М.: Какие еще спикеры собрали большую аудиторию?

И.Х.: Сергей Шеин (эксперт в бизнес-образовании), Сергей Капустин (гендиректор «СТА Логистик»), Андрей Цыган (глава «Изи Штандарт»), Александр Мудрик (директор бизнес-школы «Здесь и Сейчас»), Александр Сорокоумов (консультант по управлению), Евгений Селевич (CEO и co-founder Knomary), Юрий Анушкин (бизнес-тренер), Вероника Коппек (бизнес-тренер консалтинговой группы «Здесь и Сейчас»), Виталий Денисенков (CEO «Студии Борового») — и это лишь малая часть тех, кто сразу приходит на ум по обратной связи участников.

О.М.: Сколько раз и по каким причинам вам отказывали?

И.Х.: На удивление, очень мало. У нас было около 150 встреч, и всего раз пять мы получили отказ. Чаще всего по причине занятости.

О.М.: На белорусском рынке не так много людей, готовых абсолютно бесплатно пообщаться с вашими слушателями, и учитывая, что проекту уже четыре года, скорее всего, список предполагаемых спикеров все меньше и меньше.

И.Х.: За все время работы проекта мы не испытывали сложностей в поиске спикеров. Правда, в этом году мы, возможно, с ними столкнемся. Конечно, есть еще спикеры, которые были бы интересны аудитории и до которых мы еще не добрались. Их осталось порядка 20 человек. Поэтому планирование мероприятий в долгосрочной перспективе я пока не особо понимаю, поскольку важно учесть как желания наших участников, так и возможности спикеров, чтобы их пригласить.
Критической массы людей, стремящихся к самообразованию, нет
О.М.: Неужели вы никогда не задумывались о том, что проекту пора из некоммерческого перерасти в коммерческий?

И.Х.: Здесь достаточно сложная схема монетизации. Студенты — неплатежеспособная категория населения. Собирать с них 5—10 рублей какой смысл? И если брать какое-то количество денег на входе, то отсеется большая часть людей.

У нас была интересная дискуссия с собственником одной компании. Мы его приглашали в качестве спикера, но он попросил, чтобы мы брали с людей деньги за его лекцию. Мы объясняли, что это некоммерческий проект и денег брать мы не можем. Он отказался со словами: «не готов выступать перед людьми, которые не готовы заплатить за знания».

В какой-то степени я его понимаю: если человек стремится к развитию, он должен понимать ценность знаний. С другой стороны, поскольку сегодня у нас в стране нет критической массы людей, которые стремились бы к самообразованию и показывали пример другим, наша задача — предоставить как можно больше возможностей, чтобы люди этим «пропитались».

О.М.: Миссия проекта состоит в помощи студентам и молодым специалистам стать успешными посредством развития личностных и профессиональных навыков. Какие навыки сегодня могут привести к успеху?

И.Х.: Моим первым местом работы (его я нашел благодаря проекту) была консалтинговая компания. Мы продавали большое количество обучающих мероприятий, на которых я мог присутствовать. И сам я прекрасно понимал, что нужно вкладывать средства в развитие, поэтому почти все деньги тратил на обучение. За три года прошел около 30 тренингов у самых лучших экспертов. И, пропустив это все через себя, вывел три способности, которые сегодня просто маст-хэв. На мой взгляд, это осознанность, ответственность и умение брать обязательства. Эти навыки очень трудно тренировать и развивать. На вопрос «Как похудеть?» ответить легко. Меньше есть, пить много воды, заниматься физкультурой — и успех обеспечен. А как развить осознанность? Тут все сложнее. Если у нас с помощью проекта получится хоть немного прокачать в слушателях эти навыки, я буду счастлив.
Практика нужна и студентам, и преподавателям
Почему родители платят за обучение? Потому что так надо. Корочка — это важно.
О.М.: Ты говорил, что вы запустили Business Intelligence Club, потому что не хватало встреч подобного формата в университете. Чего не хватает в целом белорусскому высшему образованию?

И.Х.: Я точно знаю, что мне дало высшее образование. Первое — социализацию, умение гибко решать сложные вопросы. После возвращения с обучения по обмену мне пришлось сдавать сразу две сессии, но эта мультизадачность определенно тебя чему-то научит и пригодится в жизни. Второе — минимальный фундаментальный базис, на основе которого я смог в дальнейшем развиваться. Третье — друзей и полезные знакомства. Но проблема в том, что университет мог дать больше.

Образованию нужна молодая кровь. Да, преподаватель с 25-летним стажем может дать знания студенту, но о чем говорить, если он ведет инновационный предмет по старым учебникам и не имел ни года опыта работы? В Европе для преподавателей, которые готовят будущих предпринимателей, есть требование: минимум пять лет практического опыта в бизнесе. Преподаватели там достаточно молодые. И формат обучения достаточно гибкий. Этого у нас, конечно, не хватает.

В литовской бизнес-школе у нас были интересные занятия по стратегическому менеджменту. Всю группу разделили на подгруппы по пять человек, раздали роли (маркетолог, производственник, продажник и т.д.), и мы в режиме онлайн моделировали игру, будто мы реальные бизнесмены, и соревновались с другими игроками. Мы принимали управленческие решения на основании той теоретической базы, которая была дана на предыдущих лекциях. Когда на занятиях ты совмещаешь теорию, практику, взаимодействие в команде, подготовку инвестплана, публичное выступление перед аудиторией в 150 человек на английском языке, ты прокачиваешь абсолютно все скилы. Там 25% знаний — лекционные, остальные ты получаешь самостоятельно. Это очень круто.

О.М.: Думаешь, наши студенты готовы к такой самостоятельности?

И.Х.: В том-то и дело, что нет. Выпускники школ, «затюканные» репетиторами, ЦТ, родителями, уверенными, что их ребенок должен непременно получить высшее образование, вообще не понимают, что им нужно. В Европе после выпуска из школы люди не всегда сразу поступают в колледжи или университеты. Они путешествуют, волонтерят, ищут себя, потом осознанно выбирают, куда идти. У нас как? Парни либо в армию отправляются, либо идут в колледжи или университеты. Девушки тоже поступают в вузы, в основном на платную форму обучения. Откуда деньги? От родителей. Почему родители платят за обучение? Потому что так надо. Корочка — это важно.

Получается, что родители платят немалые деньги за обучение, но студенты такой вклад не ценят и считают, что от этого нет никакой пользы, они не ходят на пары, им неинтересно. Выходят из вуза и говорят, что высшее образование ничего не дает. Эта цепочка нелогичная, и ее нужно менять. Причем чем быстрее, тем лучше.
«Запіхваць людзей у рамкі бессэнсоўна»
Заснавальніца грамадскай арганізацыі пра «талерантных» беларусаў, стэрэатыпы
і знешні наратыў
Ты прыходзіш у бібліятэку, атрымліваеш картку чытача, выбіраеш кнігу і адразу пачынаеш яе чытаць. Праўда, бібліятэка гэтая жывая, кніга — таксама, а чытанне — працэс камунікацыі. Падобны фармат мерапрыемстваў у Мінску з'явіўся адносна нядаўна. Яго арганізатары ўпэўненыя, што тэмы, якія яны падЫмаюць, надзвычай важныя для нашага, здавалася б, талерантнага, але насамрэч не зусім, грамадства. Навошта і як «Жывая бібліятэка» нарадзілася ў нашай краіне, якія «кнігі» самыя папулярныя і чаму некамерцыйнай грамадскай установе жыць у Беларусі няпроста, распавяла адна з заснавальніц праекта, яго каардынатарка і старшыня праўлення Марына Штрахава.
Пра пачатак карыснага праекта
У 2012 годзе я з'ездзіла ў польскі Уроцлаў, пабачыла фармат мерапрыемстваў тыпу «Жывая бібліятэка». Ён мне вельмі спадабаўся, вырашыла, што добра было б зрабіць такое ў Мінску. Але, як гэта часта бывае, па прыездзе рэалізацыя праекта адклалася, таму што іспыты, праца, адукацыя. Я па адукацыі юрыст і на той момант займалася правамі студэнтаў, кансультавала іх у арганізацыі «Студэнцкая рада»: дапамагала разбірацца з адзнакамі, засяленнем у інтэрнат і г.д. Толькі праз два гады мы з дзвюма сяброўкамі запусцілі праект. Нам здавалася, што ён вельмі круты, натхняльны і карысны для грамадства. Сёння гэта афіцыйна зарэгістраваная арганізацыя з прадстаўніцтвамі ў розных гарадах, у якой ёсць некалькі накірункаў дзейнасці і ў якую нават просяцца валанцёры. Калі б нам чатыры гады таму сказалі, што гэта ўсё выльецца ў такі маштабны праект, мы проста не паверылі.


Пра людзей і стэрэатыпы
Навошта нам была неабходна «Жывая бібліятэка»? На той момант, дый нават і зараз, існаваў стэрэатып аб тым, што беларусы талерантныя, да ўсіх добра ставяцца. Але ж гэта не так. Няма ніякай большасці беларусаў, якія ўсіх прымаюць. Наадварот, самыя розныя даследаванні паказваюць зусім іншую сітуацыю: беларусы дастаткова гамагенныя і негатыўна рэагуюць на людзей, якія нечым адрозніваюцца ад астатніх. Прычым часта гэта могуць быць нейкія дробязі, накшталт паголенай часткі галавы альбо выбару ў бок фемінізму ці веганства. Вядома ж, упачатку мы пра гэта ўсё не думалі, меркавалі, з аднаго боку, на больш нізкім узроўні, з другога — дастаткова глабальна: хацелі паказаць, што насамрэч людзі больш, чым стэрэатыпы.
Пра беларускамоўнага, квіра, медыятарку і веганаў як першыя «кнігі»
З самага пачатку на «Жывую бібліятэку» да нас прыходзілі самыя розныя «кнігі»: беларускамоўны, квір, медыятарка, дзяўчына, якая займаецца посткроссінгам, пара веганаў, дзяўчына, якая працуе ў судзе. На першае мерапрыемства да нас прыйшлі 50 чалавек. Мы былі ўпэўненыя, што асноўную іх частку будуць складаць розныя грамадскія актывісты, якія вырашаць падтрымаць нас. А грамадскія актывісты не прыйшлі. І гэта было вельмі крута, таму што мы і планавалі арыентавацца на тых, хто яшчэ не ўключаны ва ўсякія там актывісцкія рухі.

З першага мерапрыемства мы атрымалі зваротную сувязь, чытачы казалі нам, каго б у наступны раз хацелі «пачытаць». І далей пайшло проста па накатанай.
Пра падрыхтоўку «кнігі»
Першы крытэрый, па якому мы адбіраем «кнігу», — пра яе ёсць стэрэатыпы ў грамадстве альбо яна сутыкаецца з дыскрымінацыяй ці непаразуменнем, ці гэтая «кніга» настолькі рэдкая, што пра яе проста не ведаюць.

Самы яскравы прыклад — гэта фрыганы. Такія людзі выступаюць супраць перавытворчасці ў грамадстве, адпаведна, яны не набываюць новыя рэчы, большасць з іх, у тым ліку харчаванне, знаходзяць на сметніках. Такі рух развіты у Штатах, Паўночнай Амерыцы. У нас ён не такі пашыраны, але ёсць прадстаўнікі, якія, напрыклад, знаходзяць сабе харчаванне на Камароўцы.

Калі мы знаходзім такога незвычайнага чалавека, праводзім з ім размову. Для нас важна, наколькі актуальная яго тэма, як доўга чалавек з гэтым жыве. Мы не запрашаем людзей, якія зусім нядаўна ў тэме: неабходны пэўны досвед. Таксама глядзім, наколькі чалавек адкрыты да камунікацыі. Мы задаем будучым «кнігам» пытанні, у тым ліку не вельмі зручныя. Вядома, у чалавека ёсць права адмовіцца, але важна, як ён рэагуе на не зусім стандартныя і простыя пытанні: карэктна і спакойна ці агрэсіўна. Для нас важна не нашкодзіць і не зрабіць вобраз таго ці іншага чалавека яшчэ горшым. Бывае, некаторым «кнігам» мы адмаўляем, але абавязкова абмяркоўваем, чаму так.
Пра запіхванне людзей у рамкі
Члены нашай каманды шмат падарожнічаюць, шмат чаго бачаць, у тым ліку тое, што запіхваць людзей у рамкі бессэнсоўна. І мы назіраем, што тэмы, над якімі працуем на працягу дастаткова доўгага часу, сталі больш бачнымі, пра іх пачалі пісаць гарадскія часопісы.

Нядаўна ўбачыла на kyky.org матэрыял пра тое, якія забароны існуюць для ВІЧ-пазітыўных людзей. Я б у жыцці не падумала, што гэты партал можа напісаць на такую складаную тэму, але яны зрабілі даволі цікавы артыкул, узялі каментарыі ў ВІЧ-пазітыўных людзей, пагаварылі з імі пра тое, як яны сутыкаліся з заканадаўчымі забаронамі. Пра апошняе сярэднестатыстычны чалавек проста не ведае. Хто з гарадскіх часопісаў пару гадоў таму рабіў матэрыялы на гэтыя тэмы? Такіх не было.

Пра міліцыянтаў як абсалютны стэрэатып
Ёсць «кнігі», якіх мы ўпарта не можам запрасіць. Гэта міліцыянт, напрыклад. Было некалькі сітуацый, калі мы пачыналі камунікацыю і разумелі, што міліцыянты — абсалютны стэрэатып. А мы спрабуем паказаць людзей, якія як раз не ўпісваюцца ў той вобраз, які склала грамадства. Але ж міліцыянты проста адмаўляюцца распавядаць пра сябе, хоць мы іх просім расказаць не пра тое, як жыве міліцыя, а пра тое, як чалавек жыве з такой ідэнтычнасцю, як патрапіў у міліцыю, як сябе там адчувае, з чым сутыкаецца, камфортна яму, калі называюць ментом, ці не. Гэта заўжды асабістая гісторыя, а не спроба адказаць за ўсю сацыяльную групу. Канешне, у кожнай «кнігі» ёсць ідэнтычнасць, і яна групавая, але распавядаць трэба пра сябе. З міліцыянтамі складана, нават з мінулымі: яны пагаджаюцца на ананімнае інтэрв'ю, але размаўляць з людзьмі — не.
Пра змену стаўлення
На працягу чатырох гадоў нам трапляліся вельмі цікавыя «кнігі», якія прыходзілі да нас зноў і зноў. Вось, напрыклад, растрыга — гэта манах, які сышоў з
манастыра. Ён сам нас знайшоў, і яго заўжды «чытае»
вялікая колькасць людзей.

Жанчыну, якая пакутавала ад хатняга гвалту, мы запрашаем амаль што праз раз. Гэта прыклад той тэмы, якая нібыта падымаецца ў грамадстве, і ёсць з гэтай нагоды нават нейкая сацыяльная рэклама, але ўсё роўна тыя, хто з гэтым сутыкаецца, вельмі закрытыя. У нашым грамадстве існуе вялікая стыгматызацыя жанчын, распаўсюджаны жудасны стэрэатып, быццам, сама, дура, вінавата, хочаш, можаш сысці, хто цябе трымае. З гэтым неабходна змагацца.

Таксама да нас на працягу года прыходзіць неверагодна цікавая мусульманка, яна і знешне яскрава выглядае, і сваімі расказамі прыцягвае ўвагу людзей. Улічваючы, што тэма іслама прадстаўлена вельмі аднабока (гэта звычайна тэрарысты, бежанцы з Сірыі, штосьці негатыўнае і надрыўнае), людзі цікавяцца. Яны бачаць і слухаюць мілую, адэкватную дзяўчыну, у якой ёсць малыя дзеці, адкрытую і спакойную, і людзі мяняюць сваё стаўленне.

«Жывая бібліятэка» — моцны метад уплыву, таму што гэта жывая камунікацыя, яна выклікае эмоцыі і асабістае стаўленне да таго ці іншага пытання. Але мы разумеем, што да нас на мерапрыемтсва ў сярэднім прыходзіць каля 120 чалавек. Гэта невялікая колькасць. Таму мы пачалі запрашаць інфармацыйных партнёраў, каб ахопліваць большую колькасць людзей і з розных бакоў на іх уздзейнічаць.
Пра адсутнасць навыку камунікацыі
Знешні наратыў у нашым грамадстве транслюецца дзяржавай, дзяржаўнымі СМІ. Вобраз правільнага беларуса ці беларускі — вось ён альбо такі, альбо няправільны. Адпаведна, большасць людзей такі вобраз прымаюць, а калі нейчы ім не падыходзіць, яны рэагуюць, часта дастаткова агрэсіўна. Мне падаецца, што так адбываецца таму, што людзі спрабуюць адстаяць сваю «нармальнасць».

У нас нідзе не вучаць культуры камунікацыі, таму што можна проста паразмаўляць і вырашыць праблему. Атрымліваецца, што людзі спрабуюць адстаяць сваю ідэнтычнасць, але робяць гэта настолькі дэструктыўна, што лепш ад гэтага не становіцца. Такая манера паводзінаў навязваецца ў школе, ва ўніверсітэце. І нават калі ты не глядзіш тэлевізар, не слухаеш радыё і не чытаеш газеты, усё роўна «правільнае» меркаванне глядзіць на цябе з плакатаў, заліваецца ў вушы рэкламай у метро — усё роўна ў цябе трапляе. І не маю-
чы крытычнага мыслення, ты прымаеш усё гэта, і часцей за ўсё цябе потым складана ў нечым пераканаць.

Таму на «Жывой бібліятэцы» мы вучым людзей камунікаваць і, калі ты штосьці не разумееш, задаваць пытанні, а не сядзець маўчаць ці агрэсіўна ставіцца да таго, што адрозніваецца ад цябе.
Пра «чытачоў»
Чыста статыстычны партрэт нашага «чытача» выглядае вось як: гэта, хутчэй за ўсё, дзяўчына ва ўзросце каля 25 гадоў, з вышэйшай адукацыяй і з працай адпаведна. Улічваючы, што мы, каманда «Жывой бібліятэкі», самі моладзь, мы арыентуемся таксама на моладзь і нам праца з такой катэгорыяй насельніцтва бачыцца перспектыўнай. Гэта тыя людзі, на якіх яшчэ можна паўплываць, якія ў перспектыве будуць гадаваць сваіх дзяцей і перадаваць ім свой вопыт. Але мы адкрыты для ўсіх. Да нас прыходзяць і 14-гадовыя падлеткі, і людзі, старэйшыя за 65. Ім таксама не хапае камунікацыі. «Жывая бібліятэка» пазіцыянуе сябе як месца, дзе кожны можа быць пачутым і прынятым.
Пра камерцыйнасць праекту
Для існавання праекту мы часам збіраем грошы, вядома, яны невялікія, сімвалічныя. Перыядычна пішам заяўкі на гранты. З аднаго боку, мы спрабуем падключаць нашу аўдыторыю ў фінансаванне таго, што адбываецца, з іншага боку, мы разумеем, што наша грамадства нават на краўдфандынгу не будзе падтрымліваць ніякія адміністрацыйныя выдаткі — грошы ў якасці заробку для асноўных арганізатараў. Навогул, тваю дзейнасць падтрымаць гатовы нават буйныя карпарацыі, даць грошы на арэнду, на друк, ежу, але калі ты кажаш: «Ведаеце, мне б яшчэ нешта зарабіць»… У людзей гэтыя словы выклікаюць непаразуменне: як так, гэта ж грамадскі актывізм, ён павінен быць бескаштоўным. Таму асноўная частка нашай каманды яшчэ дзе-небудзь працуе.

Калі гаварыць пра Мінск і пра аплату арэнды і нейкага ганарару асноўным арганізатарам, то правядзенне адной «Жывой бібліятэкі» каштуе прыблізна 800–900 рублёў. Але, паколькі гэта сацыяльны праект, нам часта даюць суперзніжку на арэнду, мы не плацім ганарары арганізатарам, таму такое мерапрыемства можна правесці і за 200 рублёў.

Бывае і такое, што даводзіцца даставаць з кішэні свае грошы. На жаль, так жыве большая частка грамадскіх арганізацый, таму што, калі ты робіш часта і добра мерапрыемствы, думаюць, што ўсё добра, аднекуль ты дастаеш сродкі
і цябе не трэба падтрымліваць.

Калі ты доўгі час робіш нешта бясплатна, а потым прапануеш нейкую платную паслугу, як ні дзіўна, твае людзі да цябе не прыходзяць. І гэта нават не пра «Жывую бібліятэку», таму што яна не камерцыяналізуецца. Умоўна кажучы, яна ў нас працуе па сацыяльнай франшызе, таму што сам фармат прыдумалі датчане, дазволілі нам выкарыстоўваць лога і падзяліліся тэхналогіяй. Мы не плацім «кнігам», не бярэм грошы за ўваход, але можам распаўсюджваць промапрадукцыю. Праўда, не ведаю, колькі тых жа налепачак трэба прадаць, каб сабраць грошы для арганізацыі наступнага мерапрыемства. Можна таксама прадаваць нейкую прадукцыю на сайце. Але нам, маленькай арганізацыі, якая не мае свайго юрыста, рабіць гэта вельмі складана. Каб пачаць рэалізоўваць нешта на сайце, патрэбна падключыць эквайрынг, які каштуе непад'ёмную суму. А ты не ведаеш, ці прадасі хоць адзін, напрыклад, світшот за месяц, які будзе каштаваць 30 рублёў? А столькі каштуе эквайрынг. І што з гэтым рабіць?
Пра банкі і грамадскія арганізацыі
У мінулым годзе мы шукалі, дзе адкрыць рахунак пасля юрыдычнай рэгістрацыі. Адкрылі яго ў адным з банкаў толькі па той прычыне, што ў ім існаваў асобны тарыфны план для некамерцыйных арганізацый. Уявіце сабе, адзіны тарыфны план з магчымасцю год бясплатна абслугоўвацца на ўсю Беларусь! Я нават кантактавала з прыватнымі банкамі, якія пазіцыянуюць сябе як банкі «для ўсіх», пісала афіцыйныя лісты, што ў нас вялікі рынак некамерцыйных арганізацый, вам бы зрабіць што-небудзь для нас. Але нікому яно не трэба. Навогул, яно і зразумела. Гэта хутчэй сацыяльная адказнасць, чым сапраўды нейкая банкаўская дзейнасць. У нашай дзяржаве і з карпаратыўнай сацыяльнай адказнасцю таксама ўсё складана. Праўда, з іншага боку, у нас хапае розных стэрэатыпаў пра грамадскія арганізацыі. Вельмі часта іх вобраз не самы пазітыўны і яны асацыююцца з апазіцыяй і палітыкай, хоць ў 95% выпадкаў гэта не так. Варта мяняць гэты вобраз праз супрацоўніцтва.
Полная версия журнала
PRO Беларусбанк
This site was made on Tilda — a website builder that helps to create a website without any code
Create a website